Мы никогда не были знакомы

Мы выбираем друг друга не случайно

мы никогда не были знакомы

Главная / Точка зрения / Мы выбираем друг друга не случайно говорит Лола Комарова. — Никакие другие отношения никогда не будут такими Иногда нам кажется, будто мы давно знакомы с тем, кого полюбили лишь недавно. много надежд, хотим, чтобы они были безупречными, идеальными. Мы не были знакомы и никогда не встречались. Но от каждого его слова в социальной сети становилось теплее. А его on-line согревало и поднимало. 3 дн. назад Виктория Лопырева: С женой моего любимого мы были знакомы шапочно Мы никогда не скрывали этого и не кичились этим.

Что я говорил и как они реагировали, я, разумеется, не помню. Но как-то парочка эта застряла в памяти — смутным пятном — видимо, потому что они были единственными, кто проявил интерес.

И вот когда в одной из ваших, Валентина, книг я прочитал слова Жени Рейна, как они с Иосифом в день полёта Титова ходили купаться на Щучье озеро, этот эпизод неожиданно вспыхнул в моей памяти яркой картинкой и с лицами.

Виктория Лопырева: С женой моего любимого мы были знакомы шапочно

Я практически уверен, что эти двое были Женя с Иосифом. Я даже помню, что один из них навел на меня и мой плакатик свой фотоаппарат, какую-то дальномерку: Так что начал фотографировать Иосиф меня, а не я. Но если говорить серьёзно, совсем серьёзно, то вот эта встреча на тропинке вполне характеризует наши с Иосифом отношения.

Мы были знакомы. Я был приятелем каких-то его друзей. В Ленинграде у нас никогда не было никаких общих дел. Мы были просто знакомы. Другие свои фотографии Бродского вы не комментируете и не датируете. Что за этим кроется? Они документируют это событие, и я не могу не считаться с тем, что для кого-то они имеют значение в таком качестве.

Но меня как автора не интересует документальная фотография. Меня интересует не событие, а образ. Поэтому все мои портреты — а не только портреты Иосифа Александровича — не датированы. Я имею в виду показать человека и моё отношение к нему, моё понимание этого человека.

Я наблюдал его много раз и в Ленинграде, и в Сан-Франциско, и в Нью-Йорке — и дважды фотографировал, — но он не с забытой строчкой связан. Я всегда полагал, что это "страусиный" жест, что Иосиф — разумеется, неосознанно — прячется таким образом, пытаясь скрыть своё волнение, свои чувства.

мы никогда не были знакомы

Все мы, понятно, играем, и не только перед камерой, пытаясь показать себя именно такими, какими мы сами себе видимся. Но это не значит, что подглядывая за человеком, можно засечь его настоящее — без маски — лицо. Если бы всё было так просто! Иосиф совершенно верно говорил, "что маска в конце концов прирастает к лицу и становится мордочкой" можете взять эти слова в кавычки, потому что я их помню абсолютно.

Где лицо, а где Лицо — нужно не только увидеть, но и понять. Разумеется, Иосиф играл что-то, как и. Вы ведь знаете, что ему очень хотелось выглядеть этаким спокойным, бесстрастным англосаксом. Таким, как он представлен на фотографии в книге "Less Than One". Иосифу очень нравилась эта фотография.

мы никогда не были знакомы

Он даже подарил отпечаток Михаилу Барышникову, и выцветший этот отпечаток до сих пор висит у Барышникова на стене. Но на самом-то деле Иосиф Александрович никогда таким не. Я бы даже сказал, что он был полной противоположностью этому образу. Как я его снимал?

  • Бродский в воспоминаниях. Интервью с М.Лемхиным
  • Как-то странно Были знакомы и вдруг почему-то никогда уже больше не увидимся. Так и всё на свете
  • Мы выбираем друг друга не случайно

Я никогда не снимал, если я чувствовал, что это будет нарушать сложившуюся атмосферу. Например, я до сих пор помню несколько мгновений — лицо, композиция, свет — во время одного разговора Иосифа с Михаилом Леоновичем Гаспаровым. Передо мной лежали две камеры, но я знал, что снимать сейчас будет неуместно.

Так же, кстати, и во время похорон Иосифа была минута на кладбище: Мария с маленькой дочкой около гроба, и композиция совершенно как у Мартоса. Я, признаюсь, даже каким-то бесконтрольным движением вытащил из сумки камеру, но тут же опустил её обратно.

Это не значит, что я избегаю снимать в моменты наибольшей открытости. Как раз наоборот, я именно их всегда и жду. Например, одна из моих лучших фотографий Иосифа: Но иногда в такие минуты можно снимать, а иногда —.

Трудно объяснить то есть долго объяснять. Но мне кажется, я вижу эту границу, и я не готов ни ради искусства, ни ради чего-то другого её переступить. У Иосифа никогда не было претензий к тому, что и как я снимаю. То есть ему нравились мои портреты других: Уфлянда, Рейна, Милоша, Дерека Уолкотта. Но ему, я уверен, никогда не нравились моей работы его портреты.

Он ни разу мне ничего такого не сказал, но я знал, что они ему не нравятся, потому что образ, который видел и показывал я, был совершенно не похож на им придуманного "Иосифа Бродского". Я уже рассказывал где-то, как я подарил Иосифу — это было то ли в м, то ли в м году — большой, тридцать на сорок сантиметров, его портрет, портрет, который мне самому тогда очень нравился нравится и до сих пор.

Иосиф посмотрел на фотографию и сказал: И как я узнал позже, пару часов спустя он утопил эту фотографию в Фонтанке. Однажды, правда, он запретил мне фотографировать, но это к фотографии никакого отношения не имело. Я был единственным знакомым человеком, перед которым он мог разрешить себе не сдерживаться. Он должен был читать лекцию — это было в году, то ли на третий, то ли на четвёртый день его пребывания в Стэнфорде стипендиатам какой-то программы.

На всякие такие выступления Иосиф приходил вовремя, то есть заранее. А тут его нету и нету. Чарли Янкерман, координатор этой программы, три раза подбегал ко мне с вопросом: Во время этого визита Чарли приставил к Иосифу симпатичного молодого человека, аспиранта Андрея Устинова, чем-то похожего на молодого Бродского.

Но оказалось, что Иосиф и не с Андреем. Он взял напрокат машину и куда-то уехал. Где он был — я не знаю. Появился он в самый последний момент — раздраженный, накрученный и даже весь в красных пятнах. Оглядел зал и, ни с кем не здороваясь, прямиком подошёл ко. А я сидел на левом краю первого ряда, обвешанный своими камерами. Подошел и говорит сквозь зубы: Так же, ни на кого не глядя, он направился к кафедре, вытащил из кармана пачку листков и отбарабанил всю лекцию, читая по бумажке.

А после лекции, как только Чарли объявил программу следующего дня, Иосиф сразу устремился ко мне и со своей птичьей смущённой улыбкой спрашивает: Он ещё потоптался, что-то спросил и оттаял. Понятно было, что он не за моим мнением подошёл, оно ему было без надобности, а с извинением, и я это извинение принял. Не то, что он обсуждал этого человека со мной, я был пассивный слушатель на другом конце телефонного провода, он просто отпускал едкие и обидные замечания, которые срывались у него с языка.

А однажды Серёжа Довлатов, рассказал мне, что сочиняя подписи для фотографий Марианны Волковой, не мог ничего придумать про одну поэтессу и позвонил Бродскому за каким-нибудь анекдотом. Он боготворил Бродского, робел перед ним, так что, конечно, никогда бы он этого не опубликовал.

И вообще, он мог всю эту историю придумать. Но если и придумал, то очень похоже — Серёжа придумывал всегда в рамках характера. Может быть не с первой встречи, но я и в Ленинграде, и здесь, в Америке ощущал, что нахожусь в присутствии гения. То есть в присутствии человека, избранного быть посредником между нами и чем-то грандиозным и заведомо необъяснимым если вы извините такой возвышенный слог.

Тут дело не в умозаключениях: Это чувствуешь всем своим естеством.

мы никогда не были знакомы

При этом я одновременно мог думать о нём, как о знакомом: Думать о его капризности и, случалось, вздорности. Я хочу сказать, что и ощущение чуда, и ощущение повседневности — и то и другое — никогда не исчезали, но смешивались в разные минуты в разных пропорциях. Наверное, так и должно. Впрочем, не знаю, мне не с чем сравнить — у меня нет большого опыта общения с гениями.

Я переживал то же самое в присутствии Тарковского или Анри Картье-Брессона, но я не общался с ними, это были короткие мимолётные встречи. Как возникла идея книги, и как вы уговорили двух знаменитых друзей Бродского принять в ней участие?

мы никогда не были знакомы

Тогда, десять лет назад, это были ещё настоящие слова, а теперь я могу только вспоминать, то есть смотреть со стороны. Одну фразу из этой статьи я, однако, хочу повторить обязательно: Коротко скажу вам, что я пытался создать портрет Иосифа Александровича, выложив этот портрет из мозаики, существующей в двух измерениях: Разумеется, в его сознании, каким я его себе представлял.

Но и реальность — портреты самого Иосифа — это тоже не больше чем моё представление о нём. Всякая биографическая книга, любое портретное эссе — чей-то взгляд, и глядящий неизбежно рассказывает как о портретируемом, так и о. Когда книга начала складываться, я позвонил Милошу, который жил в наших краях.

Я хотел показать ему свой макетик, состоявший тогда изкажется, фотографий. Мне хотелось знать, читается ли мой рассказ человеком, любившим Иосифа, но человеком с совершенно иным жизненным опытом. Я выкладывал перед ним разворот за разворотом, Чеслав смотрел очень внимательно, волновался, и когда мы закончили, я довёл его до дивана — у него закружилась голова. Я позвал Кэрол, жену Милоша, был отправлен на кухню за стаканом воды, а когда вернулся, Милош, что-то тихо говорил Кэрол, не знаю — что он сказал ей, но обернувшись ко мне, он сказал по-английски: Мне даже обидно стало за наш город.

И одновременно, признаюсь, это меня обрадовало: Милош прочитал именно то, что я хотел сказать. Уже уходя, я попросил Милоша написать что-нибудь для книги. Не о моих фотографиях, а о самой идее книги. Милош сразу согласился, и буквально через неделю, а может даже меньше, прислал мне факсом свой текст. Дальше, договорившись с Сюзан, я отправился со своим макетиком в Нью-Йорк. Сюзан была таким человеком, которому ничего не надо было объяснять.

Я за четверть века жизни в Америке не встретил ни одного аборигена если не считать нескольких моих друзей американцев, чьи родители приехали когда-то из Россиис которым мы лучше понимали бы друг друга. Я сказал, что бросил курить, как и. Тогда она позвала своего курящего секретаря, мы все закурили, и Сюзан скомандовала именно скомандовала показать теперь макетик секретарю. Потом через дверь балкона со своей половины явилась подруга Сюзан Эни Лейбовиц, и Сюзан сказала: Эни послушно уселась у стола, и я показал макет в третий раз, объясняя, что можно, а какие-то объяснения вставляла и Сюзан, но было очевидно, что Лейбовиц ничего в этом не понимает — ни в манере, ни в материале.

И не волнует её.

Стена | ВКонтакте

Она больше обращала внимание на картинки, чем на повествование. Я же всем повторял в то время слова Виктора Шкловского, сказавшего об одной книжке: То есть, хотел я сказать: По-моему, именно гештальт-психология, предлагающая такой подход, даёт адекватный инструментарий для разговора об искусстве.

Короче говоря, просмотрев макет три раза, Сюзан принялась вызванивать Роджера Штрауса. Что она ему говорила, я вам повторять не стану. Он она притягивает нас потому, что соответствует нашему представлению об одном из родителей или, наоборот, резко отличается от. Почему мы встречаем миллионы людей, а любим лишь одного?

Почему Марина и Илья, проработав вместе три года, взглянули друг на друга новыми глазами только сейчас? Что толкает Елену в объятия Михаила, когда, казалось бы, так много факторов, их разделяющих: Даже если каждое знакомство кажется нам результатом цепочки непредвиденных совпадений, в душе у нас всегда существует определенный набор критериев, которые мы не сможем сформулировать сознательно, но которые тем не менее определяют наш выбор.

По мнению французского психолога Жана-Клода Кауфмана, каждый человек похож на рака-отшельника: Мы встречаем того, о ком уже знаем Не нужно быть социологом, чтобы констатировать: Любовь — более тонкая материя.

Мы встречаем только тех, кто уже существует в нашем подсознании Зигмунд Фрейд первым выразил мысль, что мы встречаем только тех, кто уже существует в нашем подсознании. Марсель Пруст имеет в виду то же самое, говоря, что сначала мы рисуем человека в своем воображении и только потом встречаем его в реальной жизни.

Перевод "Мы знакомы" на английский

Уйти от одиночества Эмоциональная связь с матерью оставляет в нашей душе неизгладимый след, а потому во взрослой жизни мы неизменно стремимся к повторению своего раннего опыта. Детский иррациональный страх остаться в одиночестве влечет за собой потребность в тесной связи с другим, которая сопровождает нас всю жизнь.

Может возникнуть и такая фантазия: Именно поэтому летняя Юля выбрала Бориса: Иногда нам кажется, будто мы давно знакомы с тем, кого полюбили лишь недавно. Если родители недодали нам тепла и ласки, мы можем попасть в эмоциональную зависимость от своего партнера. Танец вдвоем Мы жаждем внимания, нежности, страсти Именно поэтому так часто мы избегаем глубоких отношений.

Но возможно ли любить, отдавать, если не разрешаешь себе получать удовольствие, принимая? Многие люди на склоне лет спрашивают себя: Смог ли я передать силу своих чувств моему спутнику жизни? Смог ли сам радоваться его чувству? Тот, кто меня дополнит Сегодня мы вкладываем в отношения слишком много надежд, хотим, чтобы они были безупречными, идеальными.

Возможно, поэтому ищем партнера, похожего на человека, который имеет все то, чего бы мы пожелали. Мы ищем зеркало, которое отражает позитивный образ нас самих. Именно это чувствовала летняя Вероника, когда встретила Александра: У него было все то, чего так недоставало мне, а главное — у него была семья, отец и мать, о которых я в своем детдомовском детстве могла только мечтать.